международный журнал о дизайне
Welcome to Design, welcome Home
/934/ 999 99 47
ГлавнаяНомер Борис Уборевич-Боровский
Скачать журнал на ipad, планшет, телефон:
 

Борис Уборевич-Боровский

Борис Уборевич-БоровскийГитарист, коллекционер, профессор МАРХИ, создатель проектов городских кварталов и эксклюзивных интерьеров Борис Уборевич-Боровский – приглашенный редактор июньского номера журнала «Дом&Интерьер» Д&И: Расскажите о вашем первом архитектурном проекте – экспериментальной застройке района Северное Чертаново. Б. У.-Б.: Сразу после окончания института в 1982 году я по распределению пришел работать в этот проект. К тому времени он уже несколько лет разрабатывался замечательным коллективом лучших архитекторов того времени, среди которых был и мой старший брат. Перед этой командой была поставлена задача спроектировать Образцово-перспективный жилой район (ОПЖР). Ведь Москва по велению партии и правительства должна была стать образцовым городом, и все перспективные футуристические идеи вроде движущихся тротуаров сначала должны были опробоваться в рамках ОПЖР Северное Чертаново. Высочайший уровень профессионализма архитекторов, которые работали над этим проектом, не мешал им быть идеалистами и верить в светлое коммунистическое будущее советской архитектуры. Было много ярких идей, многие из которых свободно заимствовались из западного опыта: например, в этом районе была спроектирована пневматическая система мусороудаления, которая на тот момент уже была реализована в капиталистической Швеции. Мусор по трубам под давлением воздуха доставлялся на центральную перерабатывающую станцию. Впервые в Москве были созданы подземные паркинги под каждым домом. В подъездах были предусмотрены специальные металлические ящики, в которых жилец с утра, по дороге на работу, оставлял записку с перечнем необходимых продуктов, которые ему в течение дня доставляла служба быта. Там были запланированы передовые планировочные решения – почти все квартиры должны были быть двухуровневыми. Архитектура жилых зданий и объектов инфраструктуры абсолютно уникальна для Москвы. Но, к сожалению, проект так и не был реализован. «Хотели как лучше – получилось как всегда», не справились строители, не справились проектировщики, затянулись сроки, кончились деньги. Потом курс партии и правительства резко сменился: вместо образцово-показательных двухуровневых квартир понадобились малометражки для срочного решения жилищного вопроса. Большие квартиры начали «шинковать» на маленькие, что крайне негативно сказалось на общих планировочных решениях. Но, несмотря на это, я считаю, что мне повезло: я поработал с очень интересными людьми и приобрел ценный опыт.

Рабочий кабинет Рабочий кабинет Уборевич-Боровский

Потом я работал в «Моспроекте-1», «Моспроекте-2», «Моспроекте-4», сейчас опять в «Моспроекте-1». Можно сказать, что после выхода из стен института я никогда не прекращал работать на город. Сейчас мы в «Моспроекте» работаем над концепцией освоения территории возле ВВЦ, там, где находится памятник «Рабочий и колхозница». Очень долго прорабатывались разные предложения, сейчас проектируем культурно-досуговый центр на этой территории. Кроме того, наша мастерская занимается реконструкцией Таганского гастронома, мы проектируем объект на Ферганской улице, проводим реконструкцию здания на Рождественском бульваре и так далее. Мне нравится городской масштаб,  нравится делать объекты для крупных заказчиков. Я родился в Москве, люблю этот город и рад тому, что имею возможность развивать его архитектуру. Д&И: А где больше свободы творчества – в работе с городскими заказами или с частными объектами? Б. У.-Б.: Мне как архитектору не так важен масштаб, в котором я работаю: проектирую я городской квартал или продумываю интерьер частного дома, я в любом случае получаю удовольствие от процесса. Другой вопрос, что заказы на частную архитектуру приносят значительно больше денег. К сожалению, работа на город – это очень сложная и долгая процедура, которая практически не приносит материального удовлетворения. Лишь 3% своей работы ты посвящаешь непосредственно вопросам архитектуры, а все остальное время уходит на согласования, нормативную работу, оформление земли и т. п. В российском стройкомплексе до сих пор действует старинная система, в которой архитектор назначается главным менеджером проекта. С одной стороны – это правильно, поскольку эти полномочия дают ему возможность воплотить замысел, за который он несет личную ответственность, но с другой стороны, погружение в бумажную рутину отбирает очень много времени и сил, и вопросы архитектуры по отношению к ней часто оказываются вторичными. С этой точки зрения «маленькие» частные проекты гораздо интереснее, потому что в них архитектор 90% времени посвящает творчеству и только 10% – рутине.

Борис Уборевич-Боровский Председатель Московского архитектурного общества, член Союза московских архитекторов, профессор МАРХИ, главный архитектор проектов в мастерской №14 ОАО «Моспроект». 1959 – родился в Москве. 1976-1982 – учеба в Московском архитектурном институте (МАРХИ). 1982-1986 – работа в Управлении по проектированию Образцово-перспективного жилого района Северное Чертаново. 1988-1995 – работа в институте «Моспроект-1». 1995-1998 – работа в институте «Моспроект-2». 1998 – н. в. – работа в институте ГУП МНИИП «Моспроект 4». С 1991 г. – член Союза московских архитекторов. 1993 – н. в. – руководитель персональной архитектурной мастерской ub.design. С 2007 г. – председатель Московского архитектурного общества.

Д&И: С каким заказчиком вам комфортнее работать – с государственным или с частным? Российские архитекторы нередко жалуются на заказчиков, незрелость их вкусов и стремление к тотальному контролю над реализацией проекта… Б. У.-Б.: Я не могу сказать ничего плохого про российских заказчиков. Они очень разные (просто у нас общество сильно перемешано), и среди заказчиков частных архитектурных проектов встречаются и субтильные интеллектуалы, и малообразованные люди из глухих провинций, и бандитствующие предприниматели. Я могу составить портретную галерею своих заказчиков, и это будут совершенно не похожие друг на друга люди. Как их можно всех под одну гребенку? Мне нравится работать с частными заказчиками, нравится общение с ними – значительно более живое и непосредственное, чем с государственными органами. Ведь государственный заказчик часто обезличен, его представители не всегда достаточно образованы и компетентны, чтобы принимать решения, – иногда оказывается, что деньги не в их распоряжении, а сами они конъюнктурны и безответственны. А частный заказчик платит свои деньги и сам принимает решения. Другое дело, что из-за отсутствия должного воспитания в нашем обществе иногда бывает просто сложно разговаривать: заказчик может хамить, грубить… Но архитектор обязательно должен быть немного психотерапевтом: он должен быть коммуникабелен, вербален, должен уметь доказывать свою точку зрения. Если он не умеет обосновать клиенту свои предложения, увлечь своими идеями, вряд ли он может рассчитывать на успех. Интерьерный рынок – очень молодой: еще 20 лет назад никто из архитекторов не представлял, что такое частный проект. Так что заказчик учится, и мы учимся: ездим за границу, изучаем интерьерные журналы. Не будем забывать, что все достижения современной российской архитектуры сосредоточены на очень небольшом участке: Остоженка, Кутузовский проспект, Рублевка. Посмотрите, что творится в других районах Москвы и Подмосковья, что происходит в Твери, Екатеринбурге и других городах! А ведь большинство заказчиков, которым удалось добиться успеха в жизни, приезжают из провинции, где нет никаких образцов качественной архитектуры, и уровень культуры, к сожалению, очень низок. Д&И: Какие памятники архитектуры вас вдохновляют, отзываются в душе? Б. У.-Б.: Меня всегда восхищала классическая итальянская архитектура: как Древний Рим, так и Возрождение. Непревзойденный шедевр, с моей точки зрения, – это римский Пантеон. После миланской выставки я специально заехал в Венецию, чтобы посмотреть церкви на острове Джудекка. Вся Венеция – потрясающий объект с неповторимой структурой сочетания объемов. Ансамбль Сан-Марко – пример многостилевого композиционного рисунка, в котором интересно сочетаются готическое палаццо Сан-Веккьо, палаццо Дукале, византийско-русский стиль собора Сан-Марко, палладио Сансовино, смесь готики и ренессанса. Все вместе – вся эта мешанина стилей и эпох – составляет чудо. В Москве самый интересный для меня ансамбль – это Кремль, Красная площадь, собор Василия Блаженного. В городе трудно бывает найти центр как некую точку схождения всех энергетических линий. Каждый раз, оказываясь на Красной площади, я вспоминаю фрагмент из романа Стругацких, в котором герои на какой-то планете идут через разрушенный покинутый город и на центральной площади обнаруживают воронку, через которую все население провалилось в другую галактику. Красная площадь чем-то такую воронку напоминает. Приезжал в гости латиноамериканский архитектор, который задался целью найти на Красной площади камень, находящийся ровно в середине схождения осей Мавзолей – ГУМ, Исторический музей – собор Василия Блаженного. Вот этот камень и может считаться центральной точкой для Москвы и страны. Д&И: Ваши родители в детстве как-то повлияли на род ваших будущих занятий? Б. У.-Б.: Безусловно. В кругу общения моих дедушки и бабушки были удивительные люди: художник, создатель советского неофициального авангарда, Александр Тышлер, супруга Михаила Булгакова, актеры и служащие Театра Немировича-Данченко… Моя мама, которая росла в этой удивительной среде, окончила два курса МАРХИ (тогда он назывался МАИ) и передала мне интерес и уважение к этой профессии. Мой старший брат был архитектором, но в конце 1980-х годов, в трудные времена, когда профессия оказалась невостребованной, решил переквалифицироваться в художника-карикатуриста. Так что все корни – из семьи. Д&И: Большинство ваших интерьерных проектов минималистичны. А сами вы в каком пространстве предпочитаете жить? Б. У.-Б.: После того как я съехал от родителей, я обставлял свою первую квартиру: там были белые стены, минимум мебели, какие-то подрамники на стенах. Уже тогда я любил свободное пространство, ведь человеку дома нужен воздух, нужна свобода. Когда городская квартира погрязает в вещизме, в хламе и в пыли, в ней физически тяжело становится жить. Помню, у меня в институте был преподаватель – известнейший архитектор Олтаржевский, он создавал минималистичные футуристические здания. И вот он как-то пригласил меня домой, а там – в типовой двухкомнатной квартире на Юго-Западе – антикварные картины, громоздкая классическая мебель с завитушками и чуть ли не колонны с античными ордерами. Меня сильно поразило это несоответствие личного вкуса и профессиональных взглядов. Сейчас, построив уже немало загородных резиденций, я знаю, где подходящее место для классического барочного интерьера. Но тогда, кроме обычных городских квартир, вариантов просто не было, и я был уверен, что классическим интерьерам место только в музее, а в городском жилье нужно использовать минимум деталей и современные материалы. Я сейчас не гнушаюсь работой в классических стилях, неплохо их знаю, но считаю, что, во-первых, классические элементы можно использовать только в подходящих для этого пространствах. А во-вторых, если, создавая проект в классическом стиле, архитектор не смог сказать ничего нового, он просто процитировал учебник по истории архитектуры XVII века. Если есть желание добавить что-то новое, поучаствовать в развитии архитектурной мысли, нужно работать в современных жанрах. Современная мебель, светильники, материалы, рисунки, которые каждый год представляют производители, практически невозможно вписать в классический интерьер. Гламур мне кажется временным и быстро проходящим течением, связанным с быстрым формированием состояний. Желание облепить машину кристаллами Сваровски, чтобы продемонстрировать свою успешность, возникает лишь в первое время, после того как деньги появились. Потом становится вполне достаточно просто хорошей дорогой машины черного цвета. Д&И: Вы окончили МАРХИ в 1982 году, сейчас там преподаете, работаете со студентами. Что общего и какие различия вы отмечаете у вашего и нового поколений студентов? Похожи ли вы по увлечениям, отношению к профессии, общей культуре? Б. У.-Б.: Мне кажется, наше поколение было более воодушевленным и более идеалистичным. Современные студенты-архитекторы более прагматичны и техногенны: они лучше разбираются в строительных технологиях, компьютерном проектировании и так далее. Нас тоже возили на стройки, но мы ощущали себя в большей степени художниками и воспринимали профессию через призму творчества. Они, в отличие от нас, не любят и не умеют рисовать карандашом (я знаю на этом потоке только двух-трех рисующих студентов). Хотя, безусловно, старинные стены архитектурного института хранят совершенно особую атмосферу, которая объединяет разные поколения студентов и выпускников. Здесь преподавали наши великие кумиры, и учеба в МАРХИ накладывает на специалиста особый отпечаток. Архитектор, окончивший МАРХИ, – это всегда очень определенная и очень узнаваемая личность, специалист с большим самомнением, с собственной системой взглядов. Поэтому в нашей профессии в основном добиваются успеха выпускники МАРХИ. Не хочу обидеть выпускников других вузов, но школа есть школа… Д&И: Много ли времени вы тратите на преподавание и что получаете взамен? Б. У.-Б.: Два раза в неделю у меня проходят занятия с группой из 20 студентов. В остальное время мы ведем постоянную переписку по электронной почте. Что я получаю от этого? В первую очередь происходит подпитка за счет притока молодой энергетики, свежих идей. Моим студентам примерно по 20 лет, они амбициозны, стремятся добиться успеха, много над этим работают. Они читают современную литературу и периодику и в некоторых вопросах разбираются лучше своих преподавателей. Для меня это также определенный тренинг: я считаю, что архитектор, который все время только работает в своей мастерской, зацикливается на определенных идейных и художественных штампах. Это, с одной стороны, хорошо, потому что у него таким образом вырабатывается собственный стиль, но с другой – он лишается возможности узнавать новое и развиваться. А тут параллельно ты участвуешь в разработке 20 проектов, в каждом из которых есть свежий взгляд и нестандартные идеи. Это очень здорово! Я преподаю уже 20 лет и ничуть не жалею. Ну и, наконец, еще одна приятная привилегия: из каждой группы можно выбрать самых талантливых выпускников и пригласить на работу в свою студию. Д&И: Какие вы видите проблемы в современном архитектурном образовании? Б. У.-Б.: Главная проблема в том, что профессорско-преподавательскому составу архитектурного университета, так же как и в большинстве других вузов, до обидного мало платят. Поэтому школа теряет своих лучших преподавателей, которые не могут и не хотят работать в институте за эти копейки. Это системная проблема, государство не тянет финансирование системы высшего образования. Поэтому архитектурная школа сейчас держится только на энтузиастах вроде меня и на некоторых моих вполне успешных коллегах, и, возможно, я не лучший преподаватель, но, с другой стороны, это неплохо, когда преподают практики – меньше будет потрясений при столкновении с реальностью. Д&И: Судя по вашим нынешним студентам, как в будущем изменится специфика профессии? Б. У.-Б.: Очевидно, что в будущем архитектура станет преимущественно женской. В наш институт не идут учиться парни – может быть, из-за отсутствия военной кафедры или по другим причинам. Но если в нашем поколении на архитекторов, в основном, учились ребята, сейчас в группах из 20 студентов – в среднем 3-4 мальчика. Это очень странно, ведь в современной российской архитектуре громко звучат всего 5-6 женских имен: Светлана Головина, Александра Павлова и еще несколько. Когда нынешнее поколение студенток подрастет, возможно, произойдет сильное смещение акцентов в сторону интерьера и декорирования: девушкам-студенткам эта сфера традиционно более интересна, чем большая архитектура. Д&И: Вы ведь тоже из большой архитектуры перепрофилировались в интерьерного дизайнера… Б. У.-Б.: Я не перепрофилировался, скорее – просто расширил свое восприятие профессии архитектора. Я посчитал для себя возможным быть не только архитектором крупных градостроительных объектов, но параллельно строить частные усадьбы и коттеджные поселки, оформлять интерьеры домов и квартир. Архитектор должен уметь создавать пространство для жизни человека в любых масштабах. Вспомните Ле Корбюзье и Миса ван дер Роэ, которые проектировали все – от городов до мебели включительно. При этом в любой сфере у них получались шедевры. Я, кстати, мебель почти не придумываю, для меня предметный дизайн слишком специфичен. Д&И: У вас несколько необычных хобби, вы коллекционируете гитары, модели машин, играете в рок-группе. Расскажите, как появились эти хобби, и главное – где держите коллекцию. Неужели в любимых вами минималистичных интерьерах? Б. У.-Б.: Да, есть такая проблема. В моей мастерской, где хранятся коллекции, места постоянно не хватает. Накапливается это лишнее барахло, которое не соответствует лозунгам минимализма. Что поделаешь? Мы говорим одно – делаем другое. С гитарами – очень давняя история: еще студентом я играл в группе. Потом, с началом взрослой жизни, забросил, а лет десять назад внезапно интерес вернулся. А с машинами вообще не знаю – есть ли мужчины, равнодушные к автомобилям. У меня и настоящие машины замечательные, а эти коллекционные – в 18-м масштабе, – они просто очень здорово сделаны. У них двери открываются, руль крутится. Очень красивые. Ну и наконец, автомобильный дизайн, на мой взгляд, развивается значительно быстрее, чем все остальные направления дизайна, включая интерьерный. В этой индустрии вращается значительно больше денег, проходит множество выставок. В автомобильном дизайне сосредоточено невероятное количество креатива. Поэтому когда я покупаю новую машинку, я делаю это потому, что меня восхитил дизайн. Конечно, перетащить из автомобильного дизайна в интерьерный проект какие-то конкретные формы и ходы не получится, да и не нужно, но можно увидеть общее направление, в котором идет развитие дизайна. И покупая новую машину (настоящую или габаритную модель), я просто окунаюсь в будущее.

20.05.2011
На близкую тему
Подбросить наверх