международный журнал о дизайне
Welcome to Design, welcome Home
/934/ 999 99 47
ГлавнаяНомер Арсений Леонович: «Архитекторов, которые способны сделать что-то интересное и значимое, критически мало…»
Скачать журнал на ipad, планшет, телефон:
 
glav_len

Арсений Леонович: «Архитекторов, которые способны сделать что-то интересное и значимое, критически мало…»

Основатель бюро PANACOM архитектор Арсений Леонович выступил в роли приглашенного редактора мартовского номера журнала «Дом & Интерьер». В интервью редакторам журнала он рассказал о пути в профессию, эволюции заказчиков и о перспективах отрасли предметного дизайна. Одно из самых ранних детских воспоминаний: мне три или три с половиной года, я иду по группе детского сада с альбомом в руках. Все вокруг увлеченно рисуют, а я еще не умею и от этого переживаю стыд и ужас. Годам к четырем рисовать научился и занимался этим без остановки. От этого возраста остались еще несколько смешных фотографий из детского сада, где наша группа строит что-то из кубиков. Причем у всех детей в руках кубики, а я объясняю им, как и что нужно строить.

В семь-восемь лет были собраны и склеены все доступные сборные модели самолетов, кораблей и танков (некоторые по два-три раза), которые выпускались в СССР и странах Восточного блока. Для меня не было приятнее запаха, чем клей для пластиковых моделей: он ассоциировался с самым увлекательным занятием на свете. Еще очень беспокоил вопрос, почему модели из ГДР упакованы в такие красивые коробки, а у советских – упаковка совершенно убогая. Я сам делал и оформлял коробки для моделей и конструкторов и мечтал, когда вырасту, стать специалистом, который будет придумывать упаковку для всего вокруг, еще не зная, что эта профессия называется «дизайнер». Тогда еще не было такой профессии в стране моего детства.

История искусства, как она преподносилась в советской школе, с монументальной скульптурой и «прилетевшими грачами», меня не очень увлекала, но мама работала в библиотеке научного центра в Дубне, и там можно было найти альбомы и периодику по современному декоративному искусству, как правило изданные в прибалтийских республиках. Там уже речь шла о промышленном дизайне, архитектуре, декоре.

В конце 1980-х к нам в Дубну со всего Союза приезжали с лекциями прогрессивные молодые ученые. Каждый открывал нам какой-то новый мир, рассказывали о японском оригами, нью-йоркской архитектуре и о многом другом. Вообще, жизнь в Дубне открывала множество интересных возможностей. В городе, например, по сей день все увлекаются хоровым пением, и с хором я в конце 1980-х – начале 1990-х годов успел побывать и выступить в Германии, Швейцарии, Голландии, Франции и других странах. Это был подарок детям перестройки: когда открыли границы, мы были первыми посланниками доброй воли. Мы несколько суток ехали на «Икарусе» через всю Европу, не отлипая от окон. Город, в котором прошло детство, был совершенно замечательным, но он оказался далеко не единственным и не самым интересным, что есть в мире. Преподаватели в «художке» нацеливали меня на Строгановку, но я понимал, что кто-то может рисовать лучше, чем я, и не хотел посвящать жизнь живописи. Мне нравилось заниматься скульптурой, интересовало прикладное искусство. В какой-то момент я понял, что Архитектурный институт – это именно то место, где учат сразу всему, что мне интересно. На первом курсе МАРХИ меня поражало, что сюда поступило множество людей, которые не были до конца уверены, что хотят заниматься архитектурой. Шесть лет учебы, конечно, все расставили по местам. История архитектуры была любимым предметом на младших курсах, где в то время по большей части народ куролесил и выпивал на задних партах. Портвейн, бесконечные гулянья по Москве и все остальное я тоже успевал, как ни странно…

Мне повезло попасть на третьем курсе в экспериментальную группу Евгения Асса и Валентина Раннева. Там царила совершенно уникальная атмосфера: никто не ограничивал нас в работе над проектами (студенты в других группах, как правило, имели только два проектных дня в неделю). Оттуда за 20 лет с лишним лет вышли шесть поколений выпускников, которые до сих пор все так или иначе заняты творчеством. Если занимаешь активную жизненную позицию, обязательно получишь коммерческое предложение. Нас научили работать, у каждого было портфолио, поэтому всех выпускников этой группы моментально разбирали ведущие проектные бюро. В масштабах такого города, как Москва, 200 архитекторов с правильно сформатированными мозгами – это совсем не много.

Наши предшественники в МАРХИ проектировали какие-то вялые города будущего, дома для села и музейные комплексы вне контекстов… Мы же, студенты начала 1990-х годов, пришли в профессию без всяких иллюзий. В отрасли наступило безвременье, ничего не строилось, но происходили коренные сдвиги в профессии. К нам, благодаря инициативности и связям Е.В. Асса, приезжали практикующие западные архитекторы, рассказывали о том, чем они занимаются, показывали свои проекты, и мы понимали, что есть к чему стремиться и есть ради чего работать. Мои будущие партнеры, с которыми мы позднее создали бюро PANACOM, учились и общались все в одной и той же компании, но на поколение старше. Между потоками были сильные связи, старшие помогали учиться младшим. Мы здорово все понимали про объемы, пространство и архитектурные тренды, но вот экономике нас некому было учить, поэтому мы не знали, что такое бизнес-план, по каким принципам работает организация, как рассчитать себестоимость проекта. Этому приходилось учиться уже на практике. Я после выпуска работал в бюро Е. Асса, Никита Токарев работал в бюро «Остоженка» А.Скокана, Саша Свердлов проектировал для многих бюро сразу, и к началу 2000-х годов мы поняли, что заказов так много, а архитекторов, которые способны сделать что-то интересное, критически мало, и поэтому нужно объединяться и создавать свое бюро. Во второй половине 1990-х годов уже был бум на рынке частной архитектуры. Появилось множество бюро, которые строили башенки, делали гипсокартонные потолки и полы из керамогранита, были журналы, которые эти проекты печатали. Мы к этому поколению не принадлежали и не успели испортить себе репутацию. В начале 2000-х заказчиков стала интересовать современная архитектура. Многие из них – довольно молодые образованные преуспевающие люди, наши ровесники. Они часто меняли машины, жен, дома, страны, сферы бизнеса. Еще вчера их устраивала квартира, сделанная кем-нибудь из местных корифеев, а сегодня им хочется квартиру как в Амстердаме или Лондоне.

Мы с самого начала приняли решение, что будем участвовать в открытых конкурсах. Это требует особого философского подхода и определенной дисциплины: ведь сил и времени на подготовку конкурсного проекта тратится много, а шансы выиграть совсем невысоки. Зато ты быстро развиваешься, быстро учишься, все время остаешься на гребне волны. Параллельно идут несколько реальных проектов и строек, в своем режиме: один проект мы делали семь с лишним лет, мы не были ограничены ни по времени, ни в деньгах. Если бы мы занимались только им – это была бы полная деградация: за это время города строят.

Если верить Марксу, время – это самое дорогое, чем мы располагаем. Можно заработать миллион за жизнь, за год или за десять минут. Я с удивлением и восхищением смотрю на архитекторов, которые годами перерисовывают проект, пытаясь довести его до совершенства. Есть и другой полюс, например Карим Рашид, у которого каждую минуту рождаются гениальные идеи. Он успевает «застолбить» эти формы и пропорции, но у него нет времени довести их до финала. Поэтому почти все, что он делает, производит впечатление полуфабрикатов. А вот где-то посредине есть правильные архитекторы, которые учитывают и вопросы качества, и время, которое на них потрачено.

Архитектурная среда как в России, так и во всем мире разбита на герметичные кластеры. Есть единицы, у которых все схвачено и которым достаются самые серьезные заказы, процентов двадцать-тридцать имеют талант и амбиции – все время за что-то борются и чего-то добиваются, и есть остальная масса, которая что-то проектирует и что-то строит, но в целом занимается непонятно чем, а потом на это всем больно смотреть. Есть еще и эстетические противоречия. Архитекторам из разных групп по большому счету друг с другом даже не о чем поговорить, нет общей философии, и житейский опыт сильно разнится. PANACOM долгое время работал с частными заказами, но в последние годы нашими заказчиками чаще выступают девелоперские структуры, инвесторы и фонды. И в том и в другом случае для архитектора есть своя специфика работы, но успех проекта почти всегда зависит не от масштаба, а от доверительных отношений с заказчиком и теми людьми, которые влияют на его мнение. Проект может усложниться из-за семейных отношений клиента или из-за непрозрачности системы принятия решений в руководстве крупной компании. Не бывает готовых рецептов и решений, и наименее масштабный проект может оказаться наиболее сложным. С 2002 года я стал регулярно ездить на миланскую выставку мебели, наведываться в Лондон, Стокгольм, Берлин и Хельсинки. Необходимо было понимать, что такое дизайн, какие будут тренды в ближайшие полгода, год-два. Спустя пять лет я начал понимать законы этого бизнеса, четко видеть, кто схалтурил, поменяв цвет обивки в устаревшей коллекции. Дальше со временем стал уверенно прогнозировать тренды. В итоге начал что-то придумывать и зарисовывать сам на темы, которые должны быть реализованы ведущими производителями, но они почему-то этого не сделали. Из этих зарисовок в нашем бюро постепенно выросло направление мебельного дизайна. За «предметку» мы получили несколько престижных международных наград, включая Red Dot`ы. У нас есть несколько контрактов с западными и российскими производителями, которые выпускают интерьерные предметы по нашим дизайнам. В итоге мы стали уделять этому направлению все больше внимания. Западные фабрики обычно выплачивают небольшие роялти с каждого проданного предмета, отечественные производители предпочитают выкупить все права на дизайн и берут коммерческий риск на себя. В любом случае пока это не такие значительные доходы, чтобы рассматривать предметный дизайн иначе, чем работой в удовольствие на перспективу.

05.03.2015
На близкую тему
Подбросить наверх